Выдавливать по капле из себя раба.
Вот и я представляю себя тюбиком.
Тюбик, тюбик, в саду расцвели маргаритки!

Я лежал в больнице с болезнью Боткина. Было тоскливо. Соседа по палате, в первый же день замастырившего чифирь в банке на двух лезвиях, перевели в отделение к циррозникам. Я ковылял по коридору, держась за бок, поглядывая за окна в рекриациях. Я мог бы остановиться, чтоб увидеть - и за этим окном придурковатый последний лист не хочет облетать, держится, как переношенный ребёнок, прикипев к материнской ветви ножкой-пуповиной. Выходить не хотелось. Октябрь стал похож на ноябрь, под замерзшими воронами обламывались ветки, шумы за забором больницы становились звонче, а алюминиевая тележка с посудой грохотала каждым утром по щербатому кафельному полу так, что казалось, будто из этой тюрьмы меня не выпустят никогда.
( не надо песен... )

Один чувачина разок меня почти загнал в тупик своими вопросами. Вроде бы ясно, что отвечать и в то же время абсолютно ясно, что отвечать не надо, что высадить пытаются барыги-блатари на измену. А измена - верный путь к алкоголизму галимому.

Спрашивает он, как-бы между делом, нарочно приглушает слова, мол, ты индеец или фашист по самоидентификации? Представь, что остались всего две категории из всей обширной парадигмы имиджей. Потому что остальные стёрло лазерным лучом как-будто. Кто б ты был?

Уже с открытым для ответа ртом понимаешь, что серьёзному мужичине, в возрасте поэта Пушкина перед смертью, будет нелепо и не-комильфо подтвердить свою принадлежность к данным двум категориям товарищей. Стоишь, шевелишь губами, как-будто щас дым колечками пускать собираешься и внутри голос заливается: "Разводят, разводят, суки!" И совсем не смолчишь, подумают что шуганый и вообще больной, да от кормушки отодвинут, лавэ (это так научили произносить liberal value) принимать откажутся, да на ножи ещё чего доброго поставят.
( если знаете ответ - можно и не читать дальше )